Защиты
Известно, что именно по поводу истерии у Фрейда появилась потребность постулировать концепт «патологической защиты», которая будет называться вытеснением. Много было дискуссий для установления того, было ли обращено вытеснение только на представления, а аффекты лишь подавлялись (концепция, защищаемая Фрейдом в 1915г.), или же аффекты тоже могли, в свою очередь, быть вытесненными (концепция Фрейда в 1923г.). На мой взгляд, нет сомнений в том, что работа вытеснения совершается, только если аффекты сведены до состояния незначительности. Тем не менее, следуя за Шарко, поддерживается точка зрения (Widlocher,1992), что истерия может рассматриваться как болезнь памяти. Мы помним: «Истерик страдает воспоминаниями». То, что по-настоящему травматично, так это – возвращение вытесненного воспоминания; это более травматично, чем само травматическое событие, которое должно было быть вычеркнуто из сознания. Однако, по мере развития своего творчества Фрейд вынужден был описать и другие защиты: отвержение (Verwerfung), расщепление или отказ (Verleugnung), отрицание (Verneinung), которые прибавились к вытеснению (Verdrangung). Я предложил сгруппировать этот комплекс под названием работа негатива (Грин, 1993). Если верно, что несмотря на преобладание вытеснения у истерика можно констатировать по случаю и вмешательство других модусов (защит), таких как расщепление, первое все же остается наиболее важным. Тем не менее, под влиянием современных тенденций психиатрии в психоаналитический словарь вернулся термин «диссоциация», который пытается занять место «вытеснения». Это может быть также ретроспективным влиянием концепций Пьера Жане. Как бы там ни было, что касается пограничных случаев, кажется, не только расщепление занимает значительное место в клинике и проявлениях переноса, но можно, кроме того, констатировать и появления крайних защитных форм, принимающих вид негативных галлюцинаций мысли в отношениях с желанием (Грин), которые, вероятно, указывают на то, что мы имеем дело не только с проявлениями вытеснения, а и с механизмом негативации, обращенным на восприятие мысли через слова. С тех пор мы понимаем, что не только феномены желания склонны к стиранию, но и сама работа мысли в возникновении различных типов представлений, подвергшихся атаке на связи (Бион, 1967 а), относящиеся к их разным аспектам (вербализация, фантазм, движение влечений и т. д.). В течение долгого времени такая подрывная работа будет препятствовать любому инсайту, то есть, любому осознанию ситуации конфликтной проблематики в целом. Только отдельные аспекты, обретенные на сеансе, временно избегают негативации, и часто обречены быть стертыми после сеанса. Мы видим, что между различными типами защит устанавливается тонкая игра, напоминающая сравнение с трудом Сизифа, требующего бесконечного терпения со стороны аналитика, которого всего лишь склоняют запускать в ход контрпереносное поведение, симметрично отвергающее пациента.
г) Бессознательное и Оно (le ça)
Начиная с истоков психоанализа, и особенно с оставления neurotica (невротики), роль бессознательных фантазмов стала предметом богатой теоретизации, выявившей, в частности, роль бисексуальности. Но конверсия позволяла субъекту производить короткое замыкание, блокирующее появление фантазматизации, мешающее появлению страха и усиливающее защиту «очаровательным безразличием», которое Фрейд интерпретировал как тотальный успех вытеснения. Однако, если бессознательные фантазмы не перестали занимать важное место в психопатологии истерии, то развитие психоаналитической мысли склонилось, особенно под влиянием идей М. Кляйн, к изменению интерпретации бессознательных фантазмов в сторону догенитальности, подчеркивая роль архаичных форм, где наблюдаются страхи уничтожения (аннигиляции). Истерик всегда обвинялся в обмане, во лжи и в театрализованных фальсификациях. Вопрос может проясниться только через отсылку к защитным мерам, которые отражают некую форму, мощно поддерживаемую неосознаванием. В пограничных случаях мы стоим перед лицом дилеммы, у которой отсутствуют промежуточные структуры, которые позволили бы разрешение конфликта. А именно, мы, скорее всего, имеем дело с грубым столкновением между проявлениями Оно (le ça) – а не только бессознательного – состоящими из движений влечений, вызывающих мощные разрядки в тело или в действие, нечто вроде регрессивных миниатюр, перед которыми должны быть запущены драконовские защиты, поддерживаемые массивными регрессиями, имеющими ту же цель. Если только это не обратное, и мы должны тогда рассматривать драконовские защиты как вызывающие взамен прорыв влечений. Как раз здесь и появляются: пищевое аддиктивное поведение, токсикоманическое или медикаментозное поведение, продолжительное и повторяющееся бегство в сон, более или менее скрытое суицидальное поведение, соматические регрессии, переход к действиям, выражающим гнев, ярость и беспомощность и т. д. Легко можно догадаться, что все эти крайние проявления нагружены, в сущности, деструктивностью, которая направлена либо на объект, либо обращается на Я(le Moi). Именно в эти критические периоды отношение аналитика и является основополагающим. Выживание его мыслительной способности, его сопротивление деструкции, объектом которой является аналитический процесс, отсутствие отвержения, которое навлекает на себя пациент во время вызова испытаний контрпереноса, помогают справиться с желанием разрушать объект или себя, но могут иметь то нежелательное последствие, что создают новые фиксации на аналитике, не переносимые на другие объекты.
д) Тело
Отношение истерика к своему телу, через сексуальное и бисексуальное опосредование, – это как раз то, что всплывало на первый план в клинических описаниях, восходящих к древности. Конверсия и сейчас является проблемой. Конечно, ее встречаемость намного снизилась по сравнению с ее «расцветом и культом», в чем обвиняли Шарко. Достаточно пикантно, что сегодня возвращаются, за пределами психоанализа, к оппозиционному тезису Бабинского (Babinski), видящего в этом всего лишь влияние суггестии (внушения). Недавние исследования по конверсии (Desrouesne,1994) показывают, что она не исчезла, поражает еще, в основном, женщин, а у мужчин появляется только в определенных условиях, например, в тюрьмах или в армии. Сейчас склоняются к тому, чтобы развести конверсию и истерию, считая, что каждая из них может появиться отдельно, независимо друг от друга. Но по этому поводу надо сформулировать некоторые ограничения, в смысле определения пространства, где конверсия действительно могла бы вбирать в себя совпадающие с истерией психические проявления. В связи с этим сейчас наблюдается тенденция говорить о феноменах диссоциации. Этот новый опыт достаточно любопытен, но не потому, что он возрождает теорию Жане, а потому, что отстаивает связь между диссоциацией и шизофренией. Как бы там ни было, лечение конверсии (S. Lepastier, 1994) возобновляется на базе установок, превозносящих суггестию. Нельзя, действительно, ожидать от интерпретации, выраженной нейтрально, что она будет достаточна для устранения симптома, так как, можно сказать, отношение аналитика, освобожденное от всяких эмоций, вышибается клином очаровательного безразличия пациента, который не позволяет затрагивать себя интерпретативными предложениями аналитика. Можно рассматривать некоторые симптомы конверсии (типа боли в щеке, представляющей собой унижение, являющееся результатом воображаемой пощечины) как символическую деметафоризацию. Как бы там ни было, конверсия потеряла свою роль первенства уже при жизни Фрейда (он ее едва упоминает в работе Торможение, симптом и страх, 1926г.), а отношение истерика к своему телу далеко от того, чтобы быть окончательно освобожденным от использования этого механизма. Тело истерика, чтобы внешне выглядеть менее перевозбужденным сексуально, остается телом болезненным, всегда подверженным беспокойствам, берущим начало в эмоциональной жизни и в сексуальности. Это тело утомлено всевозможными расстройствами аппетитов: к еде, к алкоголю, к лекарствам или к наркотикам, которые выставляются напоказ гораздо легче, чем сексуальные аспекты. Такое болезненное тело должно страдать, чтобы существовать и чтобы ощущать себя как тело , пережившее работу негативации, состоящую в уничтожении этих запросов и требований удовольствия. Остается один спорный вопрос. Это вопрос отношения к психосоматике. В классическом смысле, концепции Пьера Марти (Pierre Marty, 1990) противостоят такому союзу, хотя они допускают существование пограничных с психосоматикой случаев, таких как аллергические пациенты. Из своего же опыта я могу засвидетельствовать их сосуществование. Но здесь истерическая структура появляется отмеченной особым образом. Здесь преобладают феномены идеализации, расщепления, отрицания, желание защищать объект, рассматриваемый как слишком хрупкий, чтобы выносить проекции субъекта и особенно проявления агрессивности в его адрес, и очень высокая чувствительность, доходящая до крайних идентификаций, к моральным и физическим страданиям других. Вопрос отношений между истерией и психосоматикой требует новых исследований.
Аффекты
Со времени возникновения психоанализа аффект занимал место первого плана в истерии. Сначала – в связи с концепцией подавленного аффекта, затем в связи со значимостью, присвоенной отношениям удовольствия и неудовольствия: пример истерического отвращения как доказательство вытеснения (неудовольствие для системы сознания; удовольствие для другой системы – бессознательного) это показывает. Впоследствии благодаря продвижению познания истерических форм, которые уже не казались так жестко привязанными к фиксациям генитального или фаллического порядка, и благодаря новой теории, проясняющей конститутивные черты догенитальных структур (Bouvet, 1967), акцент делался на бурных, разрушительных и дезорганизующих аспектах истерических форм в их крайних проявлениях. Все это подходит, в частности, к состоянию страха. Чем меньше истерия имеет отношение к генитальным формам фиксации, тем меньше страх преобладает в форме сигнала тревоги и тем больше он принимает вид так называемого автоматического страха. Когда мы имеем дело с пограничными случаями, передача страха и его интенсивность ведут к серьезным деструктурирующим состояниям. Именно к этим пациентам прикладываются понятия катастрофических страхов (Bion, 1970; Brenman, 1985) или муки мученические (Winnicott, 1965). Во всех этих случаях можно отчетливо выделить важность аффектов зависти, ярости, беспомощности, которые указывают на двойное вовлечение деструктивности и нарциссизма. И если существует зависть к пенису у пациентов-женщин этой категории, то такой фантазм относится прежде всего к желанию обладать агрессивным органом, и пенис рассматривается под этим углом. Став мишенью через обращение, Я (le Moi) оказывается под угрозой разрушения. Если могут иметь место феномены деперсонализации и чувства раздробленности или фрагментации, то редко бывает, чтобы эти черты, присущие шизопараноидной фазе, длились бесконечно. Наоборот, опрокидывание в депрессию с превалированием аффектов опустошенности, вялости, ничтожности (Винникотт, 1965) часто устанавливается на продолжительное время, приобретая хронический характер. Между истерией и пограничными случаями депрессия занимает место постоянной угрозы; с варьирующей интенсивностью она может двигаться в диапазоне от простой невротической депрессии, содержащей прямые обвинения в адрес объекта, до более тяжелых форм нарциссической структуры, более близких к меланхолии, где преобладают самообвинения и мысли о недостойности и обиде. Во всяком случае, из этого следует колоссальная значимость непроработанного траура (J.Cournut, 1991), тогда как анализ переноса обнаруживает стойкое упорство фиксаций на инцестуозных объектах, невозможность от них отсепарироваться и проработать траур. В более эдипальных формах определяющим является опять же вопрос объектного выбора, выходящий на первый план, и субъект не может отречься от фиксаций на одном из двух родителей, чтобы выбрать другого. Как если бы такой выбор означал невозможность сохранить другого. То, что он желает, так это возможности владеть обоими, одновременно объединяя их в форме конденсата ( сгущения) отца и матери. Первосцена или отрицается, или же превращается в фантазм особо травматичной формы, где родители соединены в бесконечном коитусе, порождающем чувство ярости и беспомощности, – беспомощность выражается в невозможности найти свое место в этом фантазме через идентификацию с одним из двух партнеров и в невозможности их разделить. Но в пограничных случаях, где депрессивная проблематика превалирует, поражает обратное, а именно то, что субъект страдает от разочарования к обоим родительским объектам. Эти случаи особенно тяжелы, так как ненависть не уравновешена любовью, которая могла бы поддерживать вкус к жизни, а нарциссизм субъекта отягощен отсутствием идентификационных опор.
ж) Представления
В первых исследованиях истерии открытие представлений, в частности, представлений о вещах или объектах, стало путем доступа к бессознательному. Признание фантазмов, связанных с бисексуальностью, ознаменовало начальные этапы теоретических изысканий Фрейда. Впоследствии отношения между представлениями о словах и представлениями о вещах расширили поле этих исследований. По мере развития знаний хрупкость вторичных процессов (по сравнению с обсессивным неврозом), важность аффектов и фантазмов, которые с ними связаны, сдвинули акцент на первичные процессы. Тем не менее, вслед за Лаканом (1966) некоторые авторы пожелали вернуть значимость месту речи (Rosolato, 1988). В сущности, можно было бы сказать, что исследуется именно наименование аффектов, истерия все больше удаляется в свою исконную область невыразимого, аффективного, а именно – непонятного и иррационального; эти предпочтения ведут к обесцениванию ясности представлениями, которые всегда упрекали в излишней абстрактности. Все происходит так, как если бы то, что входит в разряд интеллектуального знания, ранило бы истерика, так как неразрывно связано с тем, что – жестко, холодно, сухо, то есть с тем, что отдаляется от выспренного, синкретичного, чувственного, где слова, в их крайнем варианте, не имеют нужды в употреблении. Часто анализируемый отказывается сообщать свои мысли аналитику, считая, что последний якобы должен понимать, не прибегая к помощи слов. Такое общение связано, разумеется, со значимостью довербального обмена и с зеркальными отношениями между матерью и ребенком. Когда же мы имеем дело с пограничными случаями, мы отмечаем нечто большее: настоящую неспособность к представлениям (репрезентативную несостоятельность), а, точнее, часто представления поглощаются прямыми движениями влечения, как короткое замыкание, приводящее к выбросам через действие или к разрядкам в сому. В этом случае можно говорить о скудости психического опосредования и об отсутствии промежуточных структур, что придает грубый и сырой вид материалу или же делает его труднопонимаемым из-за слабой опоры на вербальные формы. Можно, конечно, предполагать существование фиксаций либидо на догенитальных фазах. Но иногда такой способ выспренного общения, хоть и потребен анализируемому, но очень страшит его, так как он видит в нем замаскированную форму угадывания мысли всемогущим объектом, против которого он должен, защищаться, чтобы не оказаться в полной его власти.
з) Я (le Moi), нарциссизм, идентификация
В классических истерических неврозах, в принципе, мы не имеем дело с регрессиями Я (le Moi), а только лишь с возвращением на предшествующие либидинальные фиксации. Разумеется, когда акцент сдвинулся на догенитальную истерию, эти точки фиксации еще больше поставили под вопрос интеграцию Я (le Moi). Я, действительно, ослаблено вследствие применения более архаичных защит, чем вытеснение ( расщепление, отрицание, проективная идентификация). В пограничных случаях хрупкость Я чувствуется сразу же. Это то, о чем уже сообщал Фрейд в работе «Анализ конечный и бесконечный» (1937). Также пограничные случаи явно свидетельствуют об объектной несостоятельности, от которой пациент страдает. Труды Винникотта внесли решающий вклад именно в эту область. Обычно разделяют пограничные случаи и нарциссические личностей. Как бы ни было оправдано такое различение, нарциссический сдвиг регулярно присутствует в пограничных случаях. Их чувствительность, уже отмеченная значимость проблематики траура позволяют это констатировать. Эти пациенты кажутся раздавленными и обиженными в их существе. Анализ займет много времени, чтобы восстановить их уважение к себе, настолько недостаточное, что оно претерпевает, к тому же, чувство вины.
В этой главе мы хотим сделать особый акцент на роли идентификаций. Функция идентификаций хорошо известна со времен первых психоаналитических исследований истерии. Эти исследования только обогащаются по мере приобретения психоаналитического опыта. Были описаны поверхностные, многочисленные, разнообразные, противоречивые, изменяющиеся идентификации (широко известна лабильность настроения истерика), которые контрастируют со слабостью (бессилием) глубинных идентификаций. Это «хамелеоновская» защита беглого наблюдения у истерика. Поверхностная истерическая идентификация действует как «улавливатель внешнего». В этом она противоположна интроективной идентификации, которая находится в контакте с внутренними объектами. О защите же мы говорим по многим причинам. С одной стороны, идентификация позволяет усваивающееся ознакомление с объектом, но на самом деле, дистанцированное; приноравливаясь, истерики стирают свою инаковость и предвидят движения другого. С другой стороны, вылепливая себя по модели, представленной объектом,они надеются заставить за это себя любить. Нужно скрыть свое отличие, разлад с ним и не показать то, что есть на самом деле, из страха быть отвергнутым. Эта бессознательная тактика чаще всего кратковременна, и вскоре, при первом же удобном случае, драматизация (театрализация) выйдет на поверхность в форме острого конфликта по самому ничтожному поводу. Попытка стать хозяином поверхности из-за неумения распознать глубину обнаружит свою защитную функцию благодаря эротизации. Мы знаем наизусть маневры истерического соблазнения, приводящие к отступлению в самый последний момент. Эта эротизация противоположна глубинной эротизации, которая остается опасной, ответственной как за фригидность, так и за импотенцию. Далее раскроется трудность любить, так как, мы об этом уже упоминали, именно связь сексуальность-любовь и является опасной в той мере, в которой она свидетельствует о тотальном задействовании «тела и души», слишком проблематичном для истерика, который проецирует на объект то же непостоянство, если не сказать несостоятельность, которое живет в нем самом. Как заметил Винникотт (1965), аналитик для пациентов не «как мать», а и есть сама мать. К тому же, фактор неясности в понимании материала аналитиком связан с феноменом идентификационной путаницы. Я хочу сказать, что мы находимся вне феноменов резонанса и зеркального отражения между Я (le Moi) и его объектами. Я (le Moi) пациента не знает больше, к какому лицу оно относится. Пациент открыто признается, что в некоторых обстоятельствах он растерян и, кажется, не знает, является ли он самим собой или какой-либо другой фигурой родственников (дядей, тетей). Еще более парадоксальным является то, что в критические моменты (когда у пациента есть дети) у него создается впечатление, что идентичности родителя и ребенка поменялись. Взрослого отца охватывает сильная и неукротимая зависть и желание обладать пенисом своего маленького трехлетнего сына, как если бы этот пенис был больше, чем его собственный, или же он будет констатировать у своего ребенка наличие инцестуозных влечений к матери, которые раньше были у него самого, и будет терзаться мыслью об их возможной реализации через полный обмен ролей. Эти проявления, которые могут быть интерпретированы в терминах проективной идентификации, будут гораздо лучше охарактеризованы, на мой взгляд, через идентификационную путаницу (смешение) с перекрещиванием и обменом между целыми объектами.
Объект
Можно было бы полностью рассматривать проблему дифференциации истерии и пограничных случаев исходя из объектных отношений. Мы должны опять-таки ограничиться, за неимением времени, короткими замечаниями. Снова противостоят друг другу самые доброкачественные формы истерии и те, организация которых относится к очень ограниченным фаллическим фиксациям, занимающим место в глубине комплекса кастрации, где задействованы бисексуальность и отношения между эротическими и агрессивными влечениями внутри путаницы, поддающейся разрушению и восстановлению. Действительно, эта концепция истерии, в конечном счете, стала рассматриваться как немного идеальное видение недуга. Благодаря времени исключительный характер фаллической и генитальной фиксации был оспорен, приглашая к переинтерпретациям. Что бы там ни было, восприимчивость к депрессии явилась поводом к переоценке роли объекта. Тогда как в формах классической истерии символизация изобилует, то в формах догенитальной истерии ее проявления менее очевидны или более недифференцированы. Точнее, ее (символизацию) нужно выводить посредством мысли, так как совершенно невозможно опереться на ее опознаваемые формы. В пограничных случаях можно подвергнуть изучению настоящую дедифференциацию (опрощение, утрату специфических черт) процесса символизации. Вопросом здесь является функция субституции. В формах классической истерии она относится к объекту (фантазматическому) влечения, характеристикой которого является случайность выбора элемента сборки влечения, то есть, его подвижность, а, следовательно, пригодность к замещению. Эта концепция, рассматривающая невроз как негатив перверсии, свидетельствует о символических трансформациях фантазматического объекта как о наиболее простых перверсиях, и полиморфная извращенность ребенка тоже позволяет все это наблюдать. Однако, чем больше мы приближаемся к пограничным случаям, тем больше объект, встречающийся нам в этом направлении, является, наоборот, объектом, не способным к замещению, обязательным, незаменимым, необходимым для выживания индивида (Грин, 1995а). Поэтому в этих структурах место и занято страхами сепарации и интрузии (внедрения). Мы видим смещение конфликта от отношений между влечениями и Сверх-Я (Супер-эго, le Surmoi) к отношениям между Я (le Moi) и объектом. Все это прямо отражается на переносе и на том, какими будут интерпретации. Это позволяет догадаться о по-настоящему травматической роли обычных сепараций с аналитиком (выходные, короткий или длинный отпуск). Мне кажется очень важным давать анализируемому возможность оставаться в контакте с аналитиком или же подумать о возможных заместителях на время разлуки. Винникотт иногда провожал своих пациентов в больницу, место, где они могли бы дожидаться его возвращения. То, что я хочу подчеркнуть, связано не столько с грубым фактом сепарации, сколько с невозможностью (перед которой оказывается пациент) иметь представление, каким бы оно ни было, об аналитике во время его отсутствия. Не рекомендуется, конечно, закрывать глаза на возможные манипуляции пациента , наносящие вред контрпереносу, но мне кажется необходимым предоставлять возможность сообщения с объектом ( оставить, например, номер телефона, по которому можно связаться с аналитиком). В моей практике благодаря такому средству мне всегда удавалось избегать серьезных регрессий у пациентов в период достаточно долгой разлуки, например, на протяжении лета.
и) Сверх-Я (le Surmoi) (Супер-эго)
Нам известна полемика, которая сталкивает в этом пункте фрейдистов и клейнианцев: а именно, речь идет о неприкосновенности Фрейда, в смысле постэдипального происхождения Сверх-Я, тогда как М. Кляйн и ее сторонники отодвинули возникновение этой инстанции, возводя ее к более раннему возрасту. Средоточие вопроса располагается вокруг чувства вины, прежде всего бессознательного. В истерическом неврозе вина связана с более или менее смутной боязнью запрещенных желаний, эротических и агрессивных, с необходимостью бороться против них и поддерживать их вытесненными насколько возможно. Мы все прекрасно знаем о решающем развороте, постигшем концепции Фрейда, когда он был вынужден обнаружить силу, состоящую в господстве бессознательного чувства вины, которую он предпочел, впрочем, назвать потребностью в самонаказании. Здесь мы можем вспомнить всю проблему мазохизма. Совершенно точно, что Фрейд склоняется в работе «Анализ конечный и бесконечный» (1937а) к мнению о существовании плавающей деструктивности, которая не связывается Сверх-Я и, следовательно, не зависит от чувства вины. Этот вопрос не может быть разрешен в рамках этой работы. Что совершенно достоверно, так это то, что в этом случае мы сталкиваемся с самыми страшными исходами негативной терапевтической реакции, часто отмечаемой у пограничных случаев и связанной со смертоносным навязчивым повторением. Что бы мы ни думали об этой свободной деструктивности, кажется правдоподобным, что рассматриваемое Сверх-Я не может быть достаточно прояснено, через борьбу, ведущуюся против запрещенных желаний. Как минимум, существует же эротизация страдания, связанная с мазохизмом, но сверх того можно, как показал Винникотт, выявить роль вовлечения в испытание объекта, который должен обязательно выдерживать возобновляемые разрушительные атаки, которые, если не достигают цели, то дают выход в порочный круг. Аналитик в качестве объекта должен выдерживать эти возобновляющиеся попытки обращения в небытие (Винникотт, 1976). Как раз тогда, когда доказано, наконец, что аналитик-объект не поддался этим неоднократным атакам, то есть, остался самим собой, и оказывается возможным начало восстановления, и может быть установлено менее зависимое объектное отношение. Но и другие формы могут проявляться в этом случае. Действительно, отмечают существование объектных отношений, очень трудных для переделки, основанных на базе преследования, исходящего частично от других, и подкармливающихся самоагрессией, приводящей к отчаянию, саботирующей любое осуществление удовольствия или любую нарциссическую выгоду. В переносе, когда предлагается анализ переноса, анализируемый всегда на это реагирует либо через обвинение способа, которым повел себя аналитик, либо через отсылку к внешним обстоятельствам, жертвой которых субъект якобы был.
Полюсу преследования симметрично соответствует полюс идеализации. Последний, обращаясь на аналитика, попеременно сочетается с преследующим отношением в его адрес, или же это происходит по отношению к любому другому объекту побочного переноса. Но самое опасное происходит, когда эта идеализация становится идеализацией самой себя, ведущей к запуску самых мощных отрицаний и имеющей тенденцию к отказу от части себя, части, связанной с желанием, в частности, сексуальным, и с влечениями. Самым трудным является осознание удовольствия страдать, запущенного благодаря мазохизму.
Наконец, другая возможность – угроза суицида – является причиной постоянной заботы со стороны аналитика. Если мы знаем поверхностный, а точнее, робкий, характер суицидальных попыток у истерика, то понятно, что его желание умереть, на самом деле, гораздо менее сильное, чем желание чудесным образом выйти из болезненной ситуации, непереносимой эмоционально. Суицид же пограничных случаев, наоборот, гораздо более опасен. В этих случаях, если приемы остаются похожими на те, к которым прибегает истерик (медикаментозный суицид), то результат зачастую драматичен, а попытки могут закончиться продолжительной комой. Также трудно провести различие между попыткой выхода из ситуации, кажущейся неразрешимой со всех сторон, с доминирующим желанием поспать, и ситуации с непреодолимым влечением умереть. По-любому, страх в этом случае чрезмерен, а Я (le Moi) встает вровень с травматизмом и неспособно даже на наименьшую психическую переработку. Еще раз мир должен быть измерен сквозь призму деструктивности, направленной на объект или на Я (le Moi). Во всяком случае, когда такие попытки возникают в период анализа, очень важно, чтобы объект был присутствующим. Здесь противостоят друг другу жесткая нейтральность, приемлемая перед лицом чистой истерической проблематики, и глубинная (сущностная) нейтральность, которая не исключает присутствия и свидетельства надежности объекта, который не отвечает крючкотворством или безразличием. Аналитики, занимающиеся пограничными случаями, знают, что им постоянно нужно оценивать свою контрпереносную позицию, чтобы, как говорится, знать, как далеко можно заходить.
ГЛАВНАЯ ДИСКУССИЯ
Можно ли приступить к обобщению различных тем, общий обзор которых мы только что представили? Если такая точка зрения возможна, то, конечно же , на основании данных переноса и контрпереноса. Такое усилие обязывает прежде всего упорядочить впечатления, которые особенно не поддаются перегруппировке, учитывая вдвойне изменчивый характер клиники истерии и клиники пограничных состояний. Поэтому предположительно было бы говорить о переносе, в частности. Тем не менее, мы вынуждены делать обобщения, чтобы позволить оформиться концепции. В целом и общем, мы сделали акцент на эротической природе истерических фиксаций – полюсе, который мы противопоставили деструктивному превалированию того, что наблюдают в пограничных случаях. Таким же образом мы в общих чертах противопоставили относительно организованное истерическое Я (le Moi) его отягощенной форме в пограничных случаях. Кроме того, мы подчеркнули значение бисексуальности у истерика, тогда как ее роль более расщеплена в пограничных случаях, а нарциссическая проблематика здесь давит более явным образом, к тому же, мы увидели, что можно отстаивать идею континуума в связи с проблематикой траура и его следствия – депрессии- между истериком на одном конце и пограничным случаем на другом. Тем не менее, можно было бы посмотреть на вещи сквозь призму, направленную не только от поверхностного к глубинному или от более легкого к более тяжелому. Применив понятие хиазма, мы склоняемся к колебательному движению. Все происходит, в действительности, так, как если бы истерик имел тенденцию, регрессирующую к повторению, чаще всего лабильную, тенденцию, которая прослеживается в траектории, идущей от фаллической и генитальной истерии до так называемой оральной истерии, тогда как, напротив, пограничные случаи, располагающиеся на границе различных сущностей (единиц, понятий), гораздо более регрессивных, будь то психозы, депрессии или нарциссические и перверсные структуры, имеют, наоборот, тенденцию тяготеть к объектному полюсу после отмеченных нами регрессивных попыток, где истерия является одним из выходов среди прочих.
Если рассматривать отношение между фаллогенитальной формой истерии и той, которая квалифицируется как оральная, вполне возможно, что разница между ними зависит от существования значимых анальных фиксаций, которые позволили переход к более поздней форме, или же они формируют буфер против соскальзывания в оральность.Эти анальные фиксации ответственны за аспекты характера, сходные с невыносимыми чертами поведения истерика. Это чаще всего провокации, подвергающие испытанию безусловную любовь объекта, играющие на возможности отвержения, неожиданное появление которого подтвердило бы страхи, приведшие к переходу к действию, предназначенному усилить, через повторение, убеждение в злом, неудовлетворяющем и несостоятельном характере объекта, чтобы как бы проверить реальность проекций на родителей. В пограничных случаях поведение, которое мы только что описали у истерика, является менее ясным в переносе и приобретает особо хаотичные и зачастую невразумительные формы. Аналитик часто пребывает в растерянности, страдая от чувства вины по поводу своей несостоятельности и во власти внутренних упреков от того, что он плохой аналитик, настолько, что доходит до повторения травм, нанесенных плохой матерью. Это и есть цель манипуляций, которой добивается пациент. Эта ситуация, вызывающая серьезные контрпереносные трудности, стала гораздо более переносимой с тех пор, как Винникотт заявил о существовании ненависти в контрпереносе и уточнил, что в таких случаях аналитик используется в качестве собственной несостоятельности. Аналитическая рамка вместо того, чтобы быть облегчающим фактором, становится, наоборот, особенно неадекватной, неадаптированной к нуждам пациента, благоприятствующей возникновению образа аналитика-матери, некомпетентного, грубого, если не сказать, перверсного. Бывает, устанавливаются ситуации, когда контрперенос зеркально отвечает на перенос. Для каждого из партнеров вопрос сводится к тому, кому же первым удастся оставить другого в дураках. Отсюда проистекает важность сдержанного поведения или же предвосхищения опасностей, и прибегание к маневрам с целью сохранения контроля над объектом. В истерии запускается прежде всего эротизация, в пограничных случаях она менее очевидна. К тому же, пограничные случаи отыгрывают регрессивные ситуации, иногда проявляющиеся на сеансе и стремящиеся символизировать отношения младенца с идеальной грудью (использование подушек как репрезентация груди матери, одежда, свернутая в комок для того же употребления, свертывание калачиком на диване). Напротив, иногда доминирует преследование (швыряние подушек через комнату, кризы, выражающиеся в дугообразных движениях). Эти манифестации имеют значение отыгрывания (actings) и через разрядку, которая их сопровождает, представляют собой «реализацию» по отношению к внутреннему миру пациента. Все эти перипетии заставляют думать о невозможности достижения контакта с хорошим объектом. Последний переживается как недоступный, не могущий быть использованным или занятый для использования-наслаждения кем-то другим. Идентификация с другим объектом как более удовлетворяющая позиция, то есть, истерическая идентификация, не действенна в пограничных случаях. Здесь, скорее, мы имеем дело с отношениями взаимного надзора, где заключенный и тюремщик – неразделимы, и каждый обладает властью удерживать другого, делая его неподвижным. Главное в том, что ситуация мало эволюционирует или же остается неизменной.
Что касается проблемы фиксации, самый заманчивый выход для разрешения противоречий – отодвинуть фиксацию назад, располагая ее как можно ближе к началу жизни. Именно так происходит с оральной истерией, которая соотносится с ранним треугольником, с игрой туда-сюда между последней и эдиповым треугольником. А еще, – когда маниакально-депрессивный полюс выходит на первый план, можно предположить, что невротические механизмы расстроены и что сцена перемещается теперь в театр отношений между Я (le Moi) и объектом, запуская драмы, содержащие фантазмы взаимного пожирания. Мы уже рассматривали слитную роль страхов кастрации-сепарации и пенетрации-интрузии. Расстройство нарциссической сферы ведет к интенсификации защит, вина присовокупляется к стыду, а вытеснение представлений дополняется отрицанием восприятия.
Прежде, чем перейти к заключению нам необходимо разобраться с ролью отца. Последний, как известно, принимает контрастные обличья: соблазнителя – инцестуозного, всемогущего, или же, напротив, обесцененного, несостоятельного и всецело подавленного матерью. Тем не менее, фиксация на пенисе отца может интерпретироваться двояко. С одной стороны, это то, что имеет объект, чтобы владеть матерью и привязывать ее к себе, но, с другой стороны, амбивалентность материнского объекта, спроецированная или прямая на отца, превращает эту либидинальную фиксацию в желание кастрации отцовского имаго, часто носящую защитный характер. Эта цель рационализируется, чтобы занять место объекта, который был выбран матерью; ребенок желает играть эту роль сам, он сможет изгнать отца и заменить его, чтобы освободить покоренную, подавленную, замученную мать, сведенную к роли рабыни в первосцене. У мальчика такая позиция менее конфликтна, хотя она и входит в противоречие с его гомосексуальными желаниями и с идентификацией с отцом. У девочки она ведет к тупику настолько, что никакая эдипальная идентификация не может из этого возникнуть. Во всех случаях, в фантазме, мать не смогла бы наслаждаться сексуальностью с отцом; самое большее, она поддерживает с ним садомазохистские отношения.
С тех пор, как существует истерия, постоянно поднимался вопрос о ее отношении к правде (к истине); всем известна дурная репутация, которой пользовались истерики, так как их подозревали в сознательном желании обманывать врачей. Когда истерика конфронтируют с его противоречиями, с его непостоянством, с утаиванием и сокрытием его мыслей и чувств, он сознательно защищается, ссылаясь на существование «последовательных истин», уничтожающих одна другую, каждая из которых имеет значение только в момент ее провозглашения. Такая изменчивость свидетельствует о поверхностности отношения к объекту или о том, что инвестициям влечений присваивается эфемерное место и что они могут быть заменены на другие, другой природы, и таким способом, который мог бы показаться постороннему несоответствующим. Хотя Фрейд и дал нам возможность осмысливать вещи по-другому, отсылая всю эту «ложь» к бессознательному, сегодня снова там, где настороженность по поводу психоанализа усиливается, возвращаются к гипотезе об обмане, который истерики якобы запускали по отношению к слишком легковерным психоаналитикам и даже к тем, кто как бы упрочивал ложь, становясь сам разносчиком их фальсификаций. Что касается пограничных случаев, здесь также истина (правда) испытывает значительную деформацию. Но в этом случае ложь не совершается с целью извлечь первичную или вторичную выгоду. Ложь – это непрямое следствие нарушенных отношений, которые уже более прямо искажены в реальности и в проекциях субъекта, не позволяющих больше иметь восприятие в связке с развитием фантазмов.
Идет ли речь об одной или другой из этих двух возможностей, вопрос сводится к тому, чтобы установить, может ли истина использоваться в качестве психоаналитического концепта. У Фрейда существует оппозиция: психическая реальность – материальная реальность; и более поздняя оппозиция, изложенная в работе «Моисей и единобожие», – историческая истина и материальная истина. Это наводит на мысль о том, что, по-видимому, есть связь между концептами психической реальности и исторической истины. Историческая истина испытала превратности в ходе развития. Это относится к восприятию и фантазмам, принимавшимся за истинные в начале, вытесненным в дальнейшем (dans un second temps) и возникшим позже вновь. Именно анализ того, что составляет эту историческую истину, и является целью лечения. Развивая концепцию Фрейда, Бион (1970) предложил новую версию концепта истины. Считая, что истина так же необходима для души (психики) , как воздух для живого организма, концепция Биона основывается на фундаментальной дилемме: проработать фрустрацию или ее удалить. Это удаление за пределы психики можно сравнить, в некоторых отношениях, с радикальными формами работы негатива. Если вытеснение и может быть исправлено благодаря возвращению вытесненного, то может ничего не выйти с некоторыми глубинными расщеплениями, и, тем более, это касается отвержения. Мы встаем перед еще большими трудностями, когда имеем дело с ранним опытом, который не вписан в психику в форме воспоминаний, потому что происходил в период, предшествующий обретению речи. Часто именно благодаря навязчивому повторению, с помощью отыгрывания, и даже соматических разрядок, мы будем конструировать отсутствующую истину. Самым трудным будет, чтобы пациент ее принял и не остался при этом с чувством, что – это наставление и идеологическая обработка; только тогда он сможет достичь подлинной личной свободы. Здесь самое худшее не всегда самое стойкое; мы вправе думать, что некоторым пограничным случаям удается более легко придти к тем же результатам, что и многим истерикам. Может быть, именно эти бреши, которые были обнаружены в их Я (le Moi), и лишили их помощи самых изумительных рационализаций. Как бы там ни было, чтобы придти к хорошему результату, аналитику необходимо большое терпение. Именно благодаря ему (долготерпению) и может передаваться друг другу знание тех, кто вместе будут претерпевать испытания анализа.
1 Я предложил, вдостаточно давней работе (Грин,1964) представить модель структуры истерии, Потом в 1975г. – модель относительно пограничных случаев. Отсылаю читателя к этим работам.